Якутский «царь» Тыгын. Легенды и действительность

 586 Общее количество просмотров,  2 Просмотров сегодня

Якутский «царь» Тыгын. Легенды и действительность
Самое сильное желание историка — восстановить не только общую социально-экономическую схему исторических событий, но и встретить живых людей прошлого, сопереживать с ними их борьбу, волнения и страсти. Разумеется, осуществить такое стремление тем труднее, чем дальше отстоят события нашего времени, чем меньше документальных свидетельств, прежде всего письменных. Поскольку речь идет о народах севера Азии, эта задача особенно трудна. Даже в тех случаях, когда мы говорим о сравнительно близком времени, о первых контактах русских с коренным населением Сибири.

На западе Сибири первое лицо, которое прочно вошло в историю, — «царь» сибирских татар, сидевший в городке Искере на Иртыше, Кучум. О нем говорят и летописи и фольклор, как татарский, так и русский. Но сам он в наших представлениях остается лишь бледной и неясной фигурой.

Второй — якутский «царь» Тыгын, имя которого тоже вошло в историю Сибири, хотя он, видимо, и не дожил до присоединения Якутии к России, а остался лишь на самом пороге развернувшихся событий. Из двух туземных «царей» Тыгыну повезло больше по той причине, что его образ вдохновил создателей якутского исторического фольклора.

Дорусская история племен Крайнего Севера Сибири в собственном смысле этого слова как связное повествование об определенных конкретно-исторических событиях и лицах прошлого фактически отсутствует. Она исчерпывается, как правило, отрывочными фактами, которые содержатся в сказаниях об отдельных племенных героях-хосунах, о межродовых войнах и столкновениях. Эти разрозненные факты не могут быть объединены я целостной исторической картине и в каком-либо определенном хронологическом порядке, хотя бы они даже относились ко времени, непосредственно предшествующему появлению русских на Севере.

Картина последовательной смены исторических событий раскрывается лишь для одного из северных племен — якутов благодаря двум особым обстоятельствам, которые, несмотря на отсутствие письменных источников, позволяют с неожиданной полнотой и отчетливостью проследить историю этой народности в течение двух или даже трех веков до прихода русских на Лену. Такая сохранность фольклорных текстов — случай редчайший и удивительный.

Первое из этих обстоятельств — существование у якутов вплоть до настоящего времени удивительно богатой и стойкой устной традиции. Второе обстоятельство — замечательные записи якутских исторических преданий, сделанные еще в XVII–XVIII веках, в особенности записи участника Великой Северной (Камчатской) экспедиции, спутника академиков Миллера и Гмелина, Я. Линденау.

Записям его буквально нет цены, потому что они фиксировали живую устную традицию якутов, которая относилась всего лишь к ближайшим полутора-двум векам до этого.

Первым вождем якутов на Средней Лене согласк: записям Линденау был Баджей — дед Тыгына. В якутских легендах XIX–XX веков он носит наименование Дойдууса-дархан, что, собственно, является не личным именем, а титулом. По данным С. Боло, этот Дойдууса-дархан иначе именуется Тюсюлгэ-дархан, то есть дархан с тюсюлгэ — праздничным священным алтарем, седалищем богов, устраиваемым из березок во время весеннего праздника плодородия — ысыаха. И это последнее наименование тоже, очевидно, является почетным про звищсм.

О Тюсюлгэ, или Дойдууса-дархане, Баджее в народ ной памяти сохранилось воспоминание как об исключительно богатом и могущественном властелине. Он имел много воинов, хамначитов (слуг) и рабов. Жил на коренных кангаласских землях, по одним данным, в современном Немюгинском наслеге бывшего Западно-Кангаласского улуса, по другим — на холме у озера Сахсары. Владения его распространялись по левому берегу Лень; от нынешнего Якутска до Покровска.

Сыну Баджея Мунджану (или Муньану) наследовал Тыгын (или Дыгын). В наиболее распространенных вариантах легенд он изображался в виде богатыря-гиганта. Рост его был таков, что тень дерева в лунную ночь достигала лишь темной каймы грудных сосков, одно глазное яблоко весило тридцать фунтов, а расстояние между глазами равнялось двум четвертям аршина.

Такими же богатырями-гигантами были и сыновья Тыгына. Даже меньшие из них согласно преданиям обладали такой силой и размерами, что во время стычек с казаками отмахивались от пуль, как от назойливых насекомых.

Согласно преданиям легендарный Тыгын неустанно преследует другие роды и племена, убивает их воинов-богатырей, а то и безжалостно истребляет их жен и детей, захватывает имущество побежденных и предает огню жилища.

«Если где-нибудь, хотя бы в отдаленных улусах, появился сильный богатырь, Дыгын стремился сжить его с бела света. Для этого он посылал сильных ратных людей с приказом доставить богатыря живого или мертвого. Если посланные не имели успеха, то Дыгын отправлялся сам с войском. Таким образом, он убил многих славных богатырей». Жертвой кровожадного Тыгына стали даже самые могучие из его собственных сыновей, Тас-уллунгах и Муос-уол, предательски убитые во время сна.

А когда Тыгын встречает более сильного противница — храброго тунгусского витязя, простодушного рыбака Бэрт-хара или другого лесного богатыря, он попросту спасается от них бегством, вырезав заднюю сторону своего берестяного шатра-урасы.

Но зато впоследствии, когда Тыгын достиг глубокой старости, наступило возмездие. Когда с юга появились грозные пришельцы, слуги могущественного далекого царя, вокруг Тыгына уже не осталось прежних якутских богатырей. Одни из них погублены Тыгыном, другие сами покинули кровавого деспота-сыноубийцу, опасаясь его коварства и ярости.

Такова основная канва легендарной истории якутов, согласно записанным в XIX–XX веках преданиям. Такими предстают в них личность и судьба Тыгына.

При всех его отрицательных качествах, о которых согласно говорят легенды, реальная действительность, отраженная в легендарном образе Тыгына-насильника и злодея, много сложнее. Попробуем в ней разобраться детальнее.

Легенды свидетельствуют о действительной трагедии Тыгына и его народа перед приходом русских, о времени кровопролитных битв и междоусобий, которое вошло в фольклор как целый век «кыргыс-уйэтэ», окутанный маревом пожаров и дымящейся человеческой крови. Путеводной нитью в запутанном лабиринте легендарных сюжетов служит самый ранний по времени записи источник — рассказ Я. Линденау о событиях, происходивших в Якутии конца XVI — начала XVII века. Как пишет Линденау, наследником титула и положения тойон-уса — главы якутов — после Муньана по собственной воле последнего остался его младший сын Тыгын. Старшие братья были крайне раздосадованы тем, что отец отнял у них преимущество в наследовании его прав, и поссорились с Тыгыном. Эта ссора вызвала волнение в народе: почти все якутские роды, говорит Линденау, пришли в возмущение.

Междоусобная война между наследниками Муньана так глубоко всколыхнула якутский народ во второй половине XVI века, что отразилась даже в позднейшем фольклоре, правда, уже зашифрованная условной формой эпического трафарета.

По словам таттинского сказителя Е. Егорова, молодой богатырь Тыгын встретил в северной тайге женщину-красавицу по имени Ныырбакаан, имевшую трех сыновей. Узнав о ней, отец Тыгына просил сына привести к нему Ныырбакаая. Ныырбакаан, став женой отца Тыгына, жила отдельно от остальных его жен, а сыновья ее по-прежнему уходили охотиться на север и возвращались домой с богатой добычей.

Однажды они увидели и убили дорогую птицу Сар. «В то время, — говорит сказитель, — птица считалась очень дорогой птицей у якутов, означая либо счастье, либо что-то заветное». Сняв шкуру с птицы, охотники прибили ее для просушки к первой (главной) матице дома. Когда Тыгын вошел к ним и увидел птицу Сар, он стал просить сыновей Ныырбакаан, чтобы те отдали ему заветную шкурку, но получил отказ. Тогда Тыгын рассорился с ними, силой схватил шкурку, сел на коня и попробовал ускакать. Но в ответ сыновья Ныырбакаан стали стрелять в него из луков. Отпрыгивая и увиливая от быстрых стрел, Тыгын увидел, что острия стрел впиваются в лиственницы до самого древка. Устрашенный этим Тыгын бросил шкурку птицы Сар и поскакал домой.

Узнав о происшедшем, старуха Ныырбакаан решила, что ей с сыновьями здесь больше не будет житья, и бежала на Вилюй, где от нее произошел Нюрбинский улус.

В другом варианте рассказа о Ныырбакаан говорится, что на Вилюе во времена Тыгына, «в окрашенное алой кровью боевое время, жили племена дьирики-ней» — туматы и тунгусы. Туматы обратились к тунгусам с просьбой разрешить им поселиться рядом, но те отказали. Туматы напали на тунгусов, однако последние поголовно истребили туматов, «прикусив (их) кровью». Уцелела только одна девушка по имени Ныырбакаан, которая спаслась в яме, а затем бежала вниз по Вилюю в ветке (легком челноке. — А. О.) брата. По дороге девушка ловила птиц силками из собственных волос и тем питалась.

Доплыв до одиноких старика и старухи, Ныырбакаан сказала им, что ее родных истребил колдовством грозный шаман, и затем стала им вместо дочери. Здесь ее встретил Тыгын, приехавший охотиться в тайгу, и потом рассказал о ней своему отцу. По просьбе последнего Тыгын привез девушку, и отец взял Ныырбакаан побочной женой. В дальнейшем от этого брака родились дети Босхот-бэлгэтин, Тойук-булгудах, Ырыа-быр-кынга. В дальнейшем происходит ссора их с Тыгыном из-за шкуры матерого зверя.

В других преданиях старуха, прародительница вилюйских якутов, называется Джардах, или Джархан-эмяхсин. Но суть преданий одна и та же: от Тыгына откалываются и уходят на Вилюй его родственники, предки вилюйских якутов.

Ход дальнейших событий, развернувшихся поело ссоры Тыгына с братьями, развивался так. Несмотря на ссору с братьями, Тыгын долгое время стремился сохранять дружбу и мир с ушедшими на Вилюй сородичами. Но зато он нещадно грабил и разорял другие роды, которые не решались ему сопротивляться. Он имел, говорит Линденау, столкновения с борогонцами на озере Мюрю и на Алдане по дороге к Верхоянску; с батурусцами на реке Татте и с бетюнцами на реке Амге у речки Хатуйа.

Указания на агрессивную войну Тыгына со всеми перечисленными племенами содержатся и в поздних преданиях, которые имеют особенную ценность потому, что в ряде случаев освещают ход событий не с точки зрения сородичей Тыгына — кангаласцев, а с точки зрения их врагов, так как записаны у потомков последних в восточных улусах.

Столкновения Тыгына с борогонцами отразились, например, в легенде о богатыре Бэрт-хара. В варианте легенды, записанном от усть-алданского сказителя Д. Говорова, о первой встрече людей Тыгына с Бэрт-хара говорится, что искавший своих лошадей парень Тыгына Бёдьёке-бёгё неожиданно увидел следы человека с днище берестяного ведра. Пройдя по богатырскому следу, он достиг борогонских земель и в местности Ханга нагнал богатыря, а затем, осмелев, толкнул его сзади грудью своего коня. Богатырь на это лишь слегка махнул левой рукой, и Бёдьёке и его конь отлетели в сторону с такой силой, что увязли в сугробе. Простодушный Бэрт-хара обернулся, вытащил их из снега и, увидев очень важного человека в дохе из черных соболей, подумал, что на него напал лесной зверь, а потому поставил на ноги и обернул его лицом на запад.

Услышав рассказ Бёдьёке, Тыгын решил «найти богатыря, попрать его имя и пути, расплескать его счастье». Приехав со многими воинами к матери Бэрт-хара, Тыгын увидел огромный лук, тетиву которого не мог натянуть ни один из его воинов. Оказалось, что из этого лука Бэрт-хара стрелял в детстве. Когда богатырь вернулся, он поймал быка, положил его к себе на колени и сразу свернул ему голову, а затем тут же содрал с него руками шкуру. Когда бык варился, на колени богатыря упало горящее полено, но Бэрт-хара даже не заметил ожога.

Тыгын побоялся ночевать по соседству с жилищем Бэрт-хара и уехал на озеро Мюрю, где и зимовал. Весной Тыгын устроил там ысыах и пригласил на него Бэрт-хара, которому вручил берестяной сосуд с кумысом, куда был насыпан мелко нарезанный конский волос. В то время как богатырь сидел и пил, Тыгын ударил его мечом, целясь в основание шеи. Но Бэрт-хара увернулся от удара, даже не расплескав напитка. Когда этот предательский удар повторился, Бэрт-хара хотел в гневе заколоть пальмой (копьем. — А. О.) всех находившихся в улусе и оставил свое намерение только после долгих уговоров Тыгына. Во время празднества Бэрт-хара победил всех лучших воинов Тыгына в играх и стрельбе из лука.

После окончания игр и состязаний ночью, когда Бэрт-хара крепко спал, Тыгын разобрал половину урасы и бежал через отверстие. Погнавшись за ним, Бэрт-хара и его сородич Кылыса-сюрюк догнали людей Тыгына у озера Бёейдингё Тийт и отогнали две трети их скота, а сам Тыгын, «не заботясь о скоте — пище», пустился в бегство.

В других преданиях говорится, что на обратном пути от Бэрт-хара Тыгын все же напал на один из борогонских родов, Бес-борогон, проживавший в 30 урасах, и поголовно истребил его, кроме одного скрывшегося, под опрокинутой чашей мальчика.

В отличие от кангаласских легенд, где говорится, что Бэрт-хара подчинился, стал зятем и соратником — дружинником Тыгына, борогонские легенды подчеркивают непримиримость их вражды. По словам сказителя Д. Крылова, у них в Борогонском улусе «не было того сказа, чтобы Тыгын-бай сделал себе зятем Бэрт-хара, наоборот, сказывают, что Тыгын хотел его убить, попрать его имя, отнять земли, места его; намеревался, обманывая праздником — ысыахом, поймать, убить, но тот был лучшим из лучших, и Тыгын вернулся назад, не достигнув цели».

О борьбе Тыгына с бетюнцами рассказывают так. На Амге в местности Соморсун Арыаллаа жили шесть или семь братьев, носивших наименование «волки-бе-тюнцы», или «имеющие счастье волка бетюнцы». Поблизости обитал другой род — нахарцы. Бетюнцы находились в родстве с борогонцами, а их соседи нахарцы — с Тыгыном. Однажды ночью на озере оба рода организовали совместную подводную неводьбу. Неводьба сопровождалась играми, во время которых бетюнский парень поборол одного из молодых нахарцев по имени Бёд-жёкё. Свалив его на лед и не давая ему встать, бетюнец ради шутки набил ему в штаны снегу, а остальные бетюнцы насмехались над ним.

По другому варианту предания, Бёджёкё, пораженный красотой жены бетюнца Масараха, своего дяди по матери, публично воспел ее и тем оскорбил последнего. Летом нахарцы устроили ысыах и позвали на него бетюнцев, но те, подъезжая, увидели хозяев ысыаха в блестящих от солнца боевых доспехах. Решив, что дело идет к войне, бетюнцы вернулись домой, заперлись в амбар-крепость, построенный над глубокой ямой-убежищем, и стали ожидать врагов. Появившись около бетюнцев, нахарцы начали обстреливать крепость из луков, а потом, приблизившись, подожгли ее. Не довольствуясь тем, что здание вскоре было охвачено пламенем, нахарцы подрубили большое дерево и свалили его на горящий дом. Матицы дома обрушились, и весь потолок, объятый пламенем, обвалился.

Охваченные злобной радостью нахарцы торжествовали, восклицая: «Бёре-бетюнцы! Страшные люди! Что стало с вами? Выходите сюда! Неужели вы, превратившись в пепел и дым, улетели в воздух?» Собирая валежник и сучья, они бросали их в костер, отчего пламя усиливалось, ярко вспыхивало и громко трещало. Бетюнцы же скрылись в погребе и сидели там, закрывая лица от дыма запасенным для еды конским салом.

В этот момент один нахарец стал ходить по свалившемуся на пожарище дереву, шевеля палкой пепел, издевательски восклицая: «Как тяжело и как ужасно, что наши дорогие соседи Бёрё-бетюнцы, превратившись в дым, исчезли с лица земли!» Тогда один из бетюнцев, сидевших в яме, знаменитый стрелок Егедей через щель выстрелил в него из лука так, что нахарец упал мертвым.

Решив, что сгоревшие враги и в самом деле превратились в злых духов — абаасы, нахарцы от страха убежали домой. Увидев это, бетюнцы вышли из убежища и направились за нахарцами, которые расположились ночевать на речке Хотуйа-Юрэгя. Перед тем бетюнский шаман вселил духа кровопролития — Ильбис в витязя Тэтэйбит-боотура, который обезумел от жажды крови, ночью ворвался в лагерь спокойно спавших врагов и перебил их всех, кроме одного-единственного молодого шамана.

Последний заранее, чуя недоброе, говорил, что Илби-сова дева слишком часто ходит и назойливо поет свои песни. По другому варианту легенды он прорицал: «Скоро будет страшное бедствие, богиня кровопролития, летая взад и вперед, воспевает междоусобную войну. Речка будет наполнена кровью до половины человеческой голени». Так как сородичи не послушали его, он ушел с женой и детьми и тем спасся.

Бежав на Лену к своему родственнику Тыгыну, шаман обратился к нему со словами: «Бёрё-бетюнцы, жившие по соседству с нами, теснили и угнетали нас и в конце концов истребили. Только я один и остался в живых. Будь нашим солнцем-спасителем, заступись, оберегай!» В ответ на мольбу шамана Тыгын собрал своих воинов и отправил их на Амгу, чтобы отомстить за избиение родственников.

По одному из вариантов предания, воины Тыгына, окружив юрту бетюнцев и стреляя из луков, потребовали, чтобы они выдали девятилетнего сына Масараха по имени Кис-сагыньях (соболиная шуба), родившегося от дочери нахарцев.

Вынужденные принять это требование, бетюнцы вытолкнули из юрты рыдавшего мальчика. Воины Тыгына сразу же так обстреляли мальчика, что стрелы из него торчали во все стороны как бахрома. Израненный мальчик бегал и метался, рыдая от невыносимой боли, пока воины, окружившие его плотным кольцом, не закололи наконец свою жертву ударом копья.

После возвращения своих воинов из похода Тыгын решил предпринять второй поход против бетюнцев с тем, чтобы окончательно уничтожить их. Однако, по рассказу сказителя Филиппова, дело закончилось миром.

В том же духе и часто в тех же самых стереотипных формулах освещается в фольклоре борьба Тыгына с предками намцев и других племен, не входивших в кангалаеекую группу: батурусцев, вилюйчан, хоринцев.

Одно из таких преданий, записанное от сказителя М. Неустроева, поражает обилием деталей, раскрывающих традиционное языческое мировоззрение древних якутов.

Предание начинается повествованием о чудесном мальчике-богатыре, родившемся в Намцах, в местности Бетюн; мальчик этот появился на свет божий с серьгою из слитка золота величиною с яйцо чирка. Услышав о нем, старик Тыгын сказал своим приближенным: «Ребенок этот вырастет, чтобы властвовать над людьми. Идите и сотрите мальчика с лица земли, пока не окрепли его кости». Мальчику было в то время шесть лет.

Когда воины Тыгына подошли к жилищу, женщины только вышли доить коров. В юрте ребенок проснулся и, чуя беду, выскочил через их головы наружу. Гнались за ним два дня. Догнали его только у северной Почтенной горы в Одейцах, где дорогу преграждает река. Стрела витязя Бегюел-Беге пронзила ребенка, побежавшего на гору, и он голый кувырком скатился вниз. По возвращении из Намцев Бегюел-Беге, взяв свою жену, поехал к себе домой, так как все, против кого Тыгын имел что-либо, были уничтожены.

В те же времена в Намцах в Бетюнском наслеге жил шаман по имени Оборчо. Жертвуя беломордую лошадь рыжей масти, Оборчо поднялся на небо и шаманит Улуу-тойону, умоляя его усмирить Тыгына, так как он губит все живущее на земле человечество. Но Улуу-тойон устами самого шамана ответил: «Он (Тыгын) мое собственное порождение, поэтому не могу его тронуть». В великом огорчении и с плачем вернулся шаман на землю.

Через некоторое время Оборчо собрал 40 человек из своих приверженцев и сказал им: «Теперь как раз удобное время напасть на Тыгына и истребить его со всей родней, ибо с отъездом зятя Бегюель-Беге и сына Чал-лайы он ослабел и не страшен». Оборчо со своими людьми приходит к Тыгыну и говорит: «Заплати выкуп за убитых или же решайся на битву. Ты нанес нам великую обиду, убивал больших и малых, выбирай одно из двух!» Тыгын ответил: «Дайте мне время обдумать окончательное решение, а пока примите мое угощение».

Кормит и угощает их, а тем временем говорит одному из своих витязей по имени Хончой, который славился как скороход: «Иди не медля к верховьям Сун-тара и призови Чаллайы. Неужели же он продолжает сердиться на мою шутку? Пусть мрнется и берет свою жену, я все время держу ее на правах невестки. Через двое суток ты должен быть здесь!» Посланный через двое суток возвратился, призвав Чаллайы. К этому времени были сделаны нужные приготовления.

По прибытии Чаллайы все 40 человек шамана Оборчо были убиты. Ему самому удалось, бежать, но его догнали в лесу налево от горы Куллаты.

Шаман пытался уйти от преследователей в глубь земли, но зацепился за корень дерева, угодивший ему как раз между ног. Поймав Оборчо, его никак не могли умертвить, застрелили лишь после того, как вывернули нижнюю челюсть. Оказывается, он носил вставную челюсть, вынутую от двухтравной коровы. Перед смертью шаман успел сказать: «Я убил деву-духа, вдохновляющую их (семью Тыгына) к кровопролитию, она скрывалась на лобном пятне (лошади) Чаллайы. Теперь им не будет удачи в войнах».

Эти последние слова, вложенные кангаласским сказителем в уста погибшего от рук Тыгыновых людей намского шамана, были, конечно, попыткой объяснить последующую гибель Тыгына и подчинение его народа пришельцам, с точки зрения самих кангаласцев, не сомневавшихся, должно быть, в божественном происхождении своего вождя от грозного Улуу-тойона.

Вместе с тем они в полной мере показывают, какой безнадежной была, по мнению кангаласцев, борьба намцев против Тыгына.

Столь же определенно о конечной победе Тыгына свидетельствуют и материалы Линденау. По его словам, военные столкновения, происходившие многократно, привели наконец противников Тыгына к такому положению, что они, окончательно ослабев и будучи не в состоянии больше противостоять ему, должны были согласиться на полное послушание.

Успехи Тыгына были в значительной степени обеспечены помощью его сородичей, хотя и находившихся в некоторой оппозиции, но тем не менее всегда оказывавших содействие в его борьбе с чужеродцами и прибегавших к нему в случае опасности, как, например, поступили нахарцы во время их столкновения с бетюнцами.

Какими последствиями грозило его соплеменникам ослушание требованиям Тыгына в тех случаях, когда он обращался к ним за помощью, видно из рассказа о судьбе Ходоринского рода. «Якуты-ходоринцы, — говорится в легенде, записанной у потомков самих ходоринцев, — составлявшие тогда один род-аймак, жили в 33 чумах в Восточио-Кангаласекой земле на аласе-летнике Кобе-дэ, что находится недалеко от теперешней речки Мыла. Главой их был старик, которому все подчинялись и слова которого выполнялись беспрекословно. Однажды летом с западной стороны этой реки (Лены) прибывает к ним с отрядом людей, с большой боевой дружиной Тыгын-Баай. Прибыв, стал жить со своими людьми и скотом в урасе на аласном косогоре. Живя так, через некоторое время просит ходоринского старика отпустить ему трех витязей в панцирях, которые бы помогли ему в битвах. Оказывается, он ехал воевать против предков абагинцев, которые жили в то время у речки Лиги. Тогда ходоринский старец вызывает к себе трех лучших витязей с панцирями и говорит им: „Вот прибыл к нам глава якутов — богач Тыгын-тойон. Он едет в Амгу, чтобы грудью встретиться с врагами, лить их кровь за кровь своих, драться с ними за честь и славу. Идите с ним помочь ему“. На это те возразили: „Мы бы, если смогли, сами его попросили быть нашим помощником, не то чтобы быть его помощниками“, и наотрез отказались идти с Тыгыном.

После этого Тыгын устраивает пышный ысыах, на который собирает множество народу. Ысыах продолжается семеро суток. На ысыах явились все ходоринцы. Были разнообразнейшие игры и обильная еда. На исходе седьмого дня ходоринцы не выдержали и, когда настала ночь, заснули. Этого только и нужно было Тыгыну. Как только те заснули, он перебил всех жителей 33 чумов, в том числе и тех трех витязей, не щадя никого, ни стариков, ни женщин, ни детей… А когда с ними было покончено, он со своими людьми спрятал всех убитых в одну общую яму». Был безжалостно уничтожен, говорится в легенде, даже и один малолетний мальчик, который спрятался на дне озера в озерной траве. Люди Тыгына взяли стрелу, плюнули на ее острие, совершили заклинание и выпустили вверх; падая вниз, заколдованная стрела впилась в голову ребенка, который сразу же появился на поверхности озера. До сих пор в Ходоринском наслеге на косогоре аласа Кобэдэ видны глубоко погруженные в землю столбы частокола, похожие на зубчатую железную ограду; видны еще и очертания ямы, в которую закопали убитых. Нынешний же Ходоринский наслег образовался из потомков одного случайно уцелевшего человека, к которому присоединились люди из рода Еосюй-Хангалас.

Рассказ этот приукрашен трафаретными мотивами якутского исторического фольклора, как и сюжет об умерщвлении младенца заколдованной стрелой или об ысыахе, устроенном с коварной целью обмануть бдительных врагов. Основная канва его тем не менее насыщена трагической реальностью, и вряд ли можно сомневаться в том, что жестокая расправа Тыгына с непокорными ходоринцами действительно имела место.

Достигнув такого могущества и власти, Тыгын все же не мог удовлетвориться ими. Он решил, что теперь наконец-то наступил момент, когда могут осуществиться его стремления к полному господству над якутскими родами. Как говорит Линденау, «он снова страстно захотел привести в подчинение свою семью». Однако в ответ на такое требование, выраженное Тыгыном в беседе с его старшим братом Каджага, последний настолько разгневался, что ударил Тыгына по лицу, и тот ушел домой окровавленным. Покинув жилище Каджага, где произошло это событие, Тыгын велел сообщить ему, что, как только выздоровеет, отомстит за свой позор. Каджага и «остальные» (его сородичи) хорошо знали, что не могут оказать Тыгыну никакого сопротивления, и потому поспешили бежать от него. К ним присоединились некоторые люди из Намской волости.

Все эти беглецы пошли вверх по Лене до Олекмы, где затем и расселились. Спустя долгое время они получили известие, что Тыгын снаряжается преследовать их и здесь. Некий тунгус Чаланга дал им, однако, добрый совет, как избежать этой беды. Он был из рода Нинеган и знал, что по реке Вилюю повсюду есть хорошие места для скотоводства. Беглецы последовали совету тунгуса и пошли с Олекмы на Вилюй, причем Чаланга был в дороге их проводником и счастливо привел их на место. Однако те из них, которые пришли из Намской волости, остались на Олекме.

Поскольку беглецы достигли наконец реки Вилюя, им встретились здесь тунгусы родов Джурумджаль и Мамагир, собственностью которых была земля в этой области. Тунгусы, однако, добровольно согласились уступить часть своей земли, и якуты купили у них навечно землю около озера Тойбохой. Якуты дали за купленную землю одну женщину и 20 кобылиц. Реку Чону, которая впадает справа в Вилюй, тунгусы удержали за собой «я обладают ею и принадлежащею землей до сегодняшнего дня».

Справедливость рассказа Линденау, записанного по свежей памяти в Центральной Якутии и, несомненно, у кангаласцев, подтверждается и позднейшими фольклорными источниками в виде цитированных выше преданий.

Таким образом, после тяжелой кровопролитной войны все, к чему стремился Тыгын, было достигнуто: он действительно в какой-то мере стал повелителем большинства якутских родов и племен на Средней Лене.

Отзвуки славы Тыгына, достигшего теперь зенита своего могущества, сохранились в фольклоре как центральных, так и самых отдаленных северных районов, в частности Верхоянского, где И. Худяков записал едва ли не самую яркую характеристику якутского «царя», «господина Тыгына».

«На месте, называемом Сайсары, жил человек по имени Тыгын-господин, считая себя якутским царем. Всех ближних людей убивает и не убивает; берет себе, что увидит, и имущество и скот; а если живые (люди) останутся, то берет под страхом смерти. Таким образом, он сильно разбогател и сам не знает счета своего скота. А если сказать примерно по нынешнему, то людей у него было с половину здешнего улуса и богатства столько же». «Живет, славясь, этот Тыгын-господин. Кто бы ни пришел, никого нет такого, кто бы его мог одолеть. Считает себя вольным царем. Тогдашние якуты называли его тоеном (господином)».

Приневоленные Тыгыном к подчинению люди других родов и племен, разумеется, не только боялись, но и ненавидели его. Так возникли пропитанные горечью поражений, обидой и злобой легенды намцев, борогонцев, вилюйчан и других племен о кровожадном, но трусливом и коварном деспоте, сыноубийце. Среди же собственных родичей Тыгын достиг величайшего почета, имевшего даже оттенок религиозного, культового преклонения.

М. Неустроев, один из лучших знатоков кангаласских преданий, живший на коренном месте Тыгына в Малтанском наслеге, где проживал в XVIII веке и знаменитый внук Тыгына — Масары Бозекуев и, вероятно, отец последнего Бэджэкэ, сохранил замечательные сведения об отношениях кангаласцев к Тыгыну.

«Когда Тыгыну было шесть лет, он, играя, поднял копье острием кверху и воскликнул: „Хара Суорун-тойон, создавший отец мой! Тунгусы нас невинных обидели, стерли наш род с лица земли. Если суждено мне отомстить всем врагам моим, ниспошли свыше кровавый символ духа войны и убийства — ханнах илбис!“ В ответ на самом острие копья очутился сгусток крови. Младенец проглотил его и с этого момента стал быстро расти, превратился в грозного воителя. Уже с десяти лет он превосходил всех силой, умом и знаниями. Высокочтимых людей потомок, знатного рода отпрыск. Тыгын (ытык уон ыаллара, торют уон торю-охтэрэ Тыгын) — наименовала его старуха воспитательница. Когда Тыгын одряхлел и ему исполнилось триста лет, его, — говорит сказитель, — сажали тогда на высокое сиденье — помост, араангас оронгнго. Все приезжие издали входили к нему, кладя поклоны, словом, обращаясь с ним, как с божеством (тангара курдук)».

Чтобы понять и наглядно представить себе обстановку, окружавшую под старость Тыгына, нужно, очевидно, иметь в виду ту своеобразную атмосферу древней языческой религии и якутского эпоса, отголоски которых дошли вплоть до XX века, несмотря на разлагающее влияние христианства и новые культурные веяния.

Фигура Тыгына — мудрого старца, владыки и грозного воина, избранника Улуу-тайона — уже при жизни сливалась на этом фоне с величественными образами эпических богатырей и языческих богов. Его рождение и юность овеяны мифологическими образами, окружавшими детство Чингисхана и еще более древних азиатских владык. В простую сюжетную ткань рассказов о борьбе Тыгына с врагами щедро вплетены обрывки таких же мифологических образов и сюжетов. Заваленный бревнами гигантской ловушки Тыгын в предсмертном томлении с горечью вспоминает погубленных сыновей, но уже слишком поздно. В столь мрачных и трагических тонах изображается этими преданиями судьба Тыгына. Сама гибель Тыгына связана была в легендах с крупнейшим историческим переломом в жизни якутов, появлением русских на Севере, и обрисована в величественных чертах эпической драмы.

Такой личность Тыгына и осталась в народном сознании вплоть до XX века.

В действительности время легендарного Тыгына окончилось не столь эффектно. Он как-то незаметно и тихо сошел с исторической арены. Русские документы даже не отметили смерти грозного якутского «царя», так недавно еще потрясавшего свою лесную страну, десятки лет державшего в страхе свой маленький народ.

В устных же летописях его сородичей сказано только, что под старость Тыгын совсем одряхлел, заболел кожной болезнью, тело его покрылось язвами. Он стал говорить невпопад, потерял разум, память и, достигнув преклонных лет, умер. Его похоронили родственники и воздвигли на месте погребения могильный памятник.

Где и как умер Тыгын, кангаласские предания, должно быть, намеренно умалчивают. Линденау же пишет, что Тыгын был взят казаками в заложники и умер как пленник перед приездом первых воевод в Якутский острог. Младший сын, Бэджэкэ, сменил его в аманатах (заложниках), а Окурей (Елькерей) в достоинстве общеплеменного главы якутов — в звании тойон-уса. Со смертью Тыгына ушла в забвение целая историческая эпоха, началось время новых людей и событий, время писаной истории.

Реальный исторический Тыгын, отец Бэджэкэ, Елькерея, Чаллайы и других якутских князцов XVII века, все же по праву занимает важное место в якутской истории дорусского периода не только благодаря своей личной энергии, бесспорным организаторским и военным способностям, но и по общей роли в социально-политической истории якутской народности.

История эта восстанавливается теперь по тем же легендам, как мы видели, в совершенно новом свете.

Тыгын унаследовал от деда и отца определенное общественное положение главы патриархально-родовой по характеру и межплеменной по масштабам организации — союза якутских племен. Вместе с тем он был, очевидно, и главой господствующего среди них рода, который является основным носителем идеи общеплеменного единства. Организация эта возникла задолго до Тыгына; она была принесена вместе с прочими элементами древней степной культуры якутов их предками, бежавшими на север около двух веков назад из Прибайкалья. В Прибайкалье же она уходит во всяком случае в глубь I тысячелетия нашей эры.

Эпоха первоначальной суровой борьбы якутов за существование в новых условиях и вечной войны с аборигенами Севера требовала всемерного укрепления общеплеменного единства и постоянной поддержки одного рода или племени всеми остальными и наоборот. В этих условиях поддержание общеплеменной организации и авторитета ее главы не представляло большого труда.

С течением времени, однако, якуты не только прочно овладели новыми землями, но и широко распространились на север и северо-запад; они ассимилировали многие туземные племена и стали гораздо более внушительной силой, чем раньше. Внешнеполитическая необходимость в согласованных единых действиях всех якутских родов и племен фактически уже перестала существовать.

Не было и внутренней экономической основы в виде сколько-нибудь широко развитого обмена и единого рынка, которая эдогла бы закрепить единство племенного союза на новой, более прочной основе. Напротив, расселяясь все дальше и дальше по таежным речкам и долинам, разветвляясь на многочисленные отцовские и еще более многочисленные материнские роды, отдельные племена, проникаясь особыми местными интересами и сближаясь с их носителями — аборигенами, все больше и больше утрачивали сознание общеплеменного единства.

В этих условиях достаточно было даже слабого толчка, чтобы ветхое здание общеплеменной организации закачалось и развалилось. Таким толчком явилась смена Муньана Тыгыном в роли верховного вождя, совершившаяся вопреки обычаю и воле остальных сыновей Муньана.

Энергичный и настойчивый Тыгын, даже поссорившись с братьями и другими родственниками, не пожелал уступить свое звание кому-либо другому. С изумительным терпением и дальновидностью он осуществляет широко задуманный план, который должен был привести его к такой полной власти над всеми якутскими родами и племенами, какой не имели, вероятно, и его ближайшие предшественники, кроме, может быть, деда, Дойдуса-дархана, то есть Баджея.

Не щадя своих собственных сил и сил всех своих людей, Тыгын совершает походы во все концы якутской земли, где обитают непослушные ему роды, громит и разоряет непокорных, устраивает пышные ысыахи, увеличивает свое богатство и силу.

Благодаря своим выдающимся личным качествам Тыгын наконец добивается поставленной цели, хотя и ценой потери части наиболее близких ему родственников, бежавших от его мести на далекий Вилюй — «край света», по понятиям тогдашних якутов.

Но на осуществление поставленных задач, по существу, уходит большая часть всей долгой жизни Тыгына. Цель ее достигнута лишь к самому закату, когда Тыгын приближается к последней черте. Его постепенно оставляют силы, подходит то роковое время, когда язвы мучительной болезни покроют его одряхлевшее тело, когда ослабеет не только воля, но и рассудок. И здесь с полной ясностью обнаруживается, насколько непрочен был труд всей его жизни, на каком ветхом основании строил он здание своего могущества.

Как согласно говорят все предания, вновь откалывается от него род за родом, уходят самые надежные, казалось бы, витязи и иоины. А враги поднимаются совсем рядом: в Намцах — Мымак, в Борогонцах старую племенную вражду не может забыть Легой-тойон. Они предпочли Тыгыну русских и даже более того, как прямо свидетельствуют факты, сами обратились к ним с жалобой на насилия Тыгына и за помощью против него. Еще глубже была та глухая вражда, которую питали к своим угнетателям тойонам многочисленные хамначиты — работники и рабы Тыгына, доившие его скот, косившие для него сено, чьим трудом держалась вся мощь их господ.

Конечно, не подлежит никакому сомнению, что, несмотря на все, Тыгын был для своего времени носителем определенной тенденции к объединению якутских родов и к своего рода собиранию их земель в одно целое. Такое объединение, если бы оно оказалось реальным, было бы для того времени крупным шагом вперед и прогрессивным явлением, так как оно содействовало бы прежде всего ограничению кровавых междоусобий, некоторому обузданию особо яростных грабителей-тойонов, а затем и консолидации сил народа в целом, осознанию общенародных интересов и межплеменных связей.

Однако к старому возврата не могло быть, потому что прежние условия, обеспечивавшие устойчивость старого племенного союза, исчезли. Для перехода же на новый, более высокий этап еще не было необходимой социально-экономической почвы. Скотоводческое хозяйство якутов оставалось первобытным по характеру и застойным по технике: так, например, из всех народов Сибири и Центральной Азии только они одни, кажется, сохранили специфический способ возбуждения коров при дойке для увеличения количества молока, описанный античными путешественниками у скифов Причерноморья задолго до начала нашей эры.

Ремесло, исключая отчасти кузнечное дело, не выделилось в особую отрасль производства — время второго великого общественного разделения труда для якутов не наступило. Торговля имела характер случайного и первобытного по форме обмена; настоящего рынка не было еще и в помине.

Чисто экономические, хозяйственные связи были, следовательно, слишком слабы и ничтожны, чтобы обеспечить длительное и глубокое единство различных племен. Центробежные же явления слишком крепко коренились как в экономике, так и в патриархально-родовом укладе с его волчьим законом кровавой мести и вражды к чужеродцам.

Чтобы все эти препятствия ликвидировать изнутри, нужна была, вероятно, не одна сотня лет. Да и то, конечно, еще остается неясным, как скоро удалось бы или даже вообще удалось ли бы племенам Якутии в изоляции от других более передовых народов и культур, одними только своими собственными силами подняться на более высокую ступень: ведь, как известно, якутов со всех сторон окружали еще более отсталые, чем они сами, племена тайги и тундры. Эти глубокие внутренние причины и привели в конечном счете к полному крушению объединительных усилий Тыгына, стоявшего на почве умирающих древних традиций, а не современной ему действительности и будущего!

Трагедия Тыгына была не только его личной, но и трагедией всего уходившего в прошлое якутского патриархально-родового общества. Подлинная трагедия Тыгына заключалась, таким образом, вовсе не в том, что он был будто бы сломлен мощью русских завоевателей и пал в неравной борьбе за независимость своего народа, а в том, что он в своих личных целях защищал обреченное дело, осужденное ходом истории. Трагедия заключалась в том, что в кровавой и безнадежной борьбе со своим собственным народом Тыгын напрасно стремился вернуть его назад — к пройденному уже историческому этапу, тщетно хотел реставрировать разваливавшийся племенной союз, подтачиваемый развитием экономики и классовых отношений. В том, что Тыгын шел не вперед, а назад!

В этой связи можно снова вернуться к землепроходцу Пенде и старым якутским легендам о первой встрече якутов с русскими.

В дни наибольшего расцвета могущества Тыгына в его владениях появляются небывалые люди — сероглазые, высокие и плечистые, с сильными и ловкими руками.

Тыгын согласно преданию сразу оценил эти качества.

«С выдающимися вперед носами, с глубоко сидящими глазами, должно быть они умные, рассудительные люди; они, бедняги, очень сильны, трудолюбивы и способны», — сказал Тыгын и немедленно захватил пришельцев в свои руки, чтобы превратить их в работников. Одинаково поступают позже и дети Тыгына, Чаллайы и Бэджэкэ. Захватив казаков, они решили: «Это люди, годные для работы, они будут у нас работниками, заставим их косить сено». Чтобы уменьшить их силу, перерезали им мышцы и жилы. Летом, снабдив рабочих провизией, тушей одного быка и кумысом в двух посудах — симирях, отправили на остров Харыйалах косить сено.

Так обрисована в легенде первая встреча якутов с русскими, сила, трудолюбие и высокая культура которых сразу поразили жителей Крайнего Севера. Не менее характерно и то, что простодушные, трудолюбивые русские люди контрастно противопоставляются в легенде алчному и коварному деспоту-тойону и его сыновьям, единственным стремлением которых является угнетение людей труда.

Пришельцы затем строят судно и уплывают под парусами вверх по Лене. После первого появления русских сыновья Тыгына, как рассказывает предание, обратились за предсказанием судьбы к шаманке Таалай, жившей у нынешнего Талого озера в городе Якутске. Боясь сыновей Тыгына, шаманка всегда превращалась при их приближении в большое пламя. Но на этот раз старуха согласилась на мольбу сыновей Тыгына, затушила свое пламя и, камлая, сказала им: «Беглецы уже доплыли до верховьев реки (Лены). Сидя на облаках, я вижу, как они топорами с широкими лезвиями (у якутов топоры имели узкое лезвие. — А. О.) обтесывают бревна и говорят: „Поедем к старику Тыгыну, сыну Муньана, он людям не дает житья, всех угнетает и убивает“.

Русские — вот подлинные избавители от гнета Тыгына, и при этом не русский царь, Ырыахтаагыта, „далеко пребывающий“, не купцы и чиновники, а сам многомиллионный, могучий и трудолюбивый русский народ, — вот кто помог якутскому народу начать подлинно новую жизнь. Таков вывод, который сделал якутский народ из бурных событий XVI — начала XVII века в этой своей легенде, верно отражающей историческую действительность. Не назад, к патриархальной старине и отсталости, куда знал Тыгын, а вперед вместе и навсегда с великим русским народом — таков был выбор, который сделал якутский народ в это переломное время своей истории.

Так, благодаря историческому фольклору облекается плотью и кровью загадочная доселе фигура одного из крупных деятелей якутской истории, а вместе с тем раскрываются происходившие в ней перед приходом русских важные события, о которых молчат или только глухо говорят письменные документы.

Поделиться:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

WordPress Lessons
Мы используем cookie-файлы для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать этот сайт, вы соглашаетесь с использованием cookie-файлов.
Принять
Политика конфиденциальности